Эйфория

Возвращение домой после долгого и изматывающего лечения в реабилитационной клинике должно было стать новым началом, чистым листом, но для семнадцатилетней Ру Беннетт оно оборачивается возвращением в знакомую, удушливую реальность. Стены родного дома, казалось бы, должны нести утешение, но вместо этого они напоминают о каждом провале, каждой сломанной обещанной себе клятве. Окружающая обстановка, старые друзья и даже знакомые улицы с неумолимой скоростью втягивают её обратно в водоворот саморазрушения. Почти не теряя времени, Ру снова оказывается в эпицентре ночных тусовок, где шум заглушает внутреннюю боль, а наркотики на время стирают острые грани тревоги и чувства вины. Кажется, что цикл замкнулся, и все усилия, потраченные на лечение, пошли прахом перед лицом старой, могущественной привычки, перед лицом того самого мира, из которого она пыталась сбежать. Этот путь кажется предопределённым, единственно возможным, пока в её жизни, а точнее, в их общем с подругой Лекси городе, не появляется новая, незнакомая фигура. Появление Джулс становится тем самым неожиданным лучом света, который прорезает привычный, затягивающий туман её существования. Эта девушка с первого взгляда отличается ото всех, кого Ру знала раньше; в ней нет той показной жёсткости или наигранного безразличия, которые стали защитным панцирем для самой Ру. Джулс несёт в себе какую-то иную, странную и притягательную свободу, спокойную уверенность и искренность, которые заставляют Ру на мгновение остановиться и перевести дух. Их случайная, а затем и намеренная встреча становится для Ру не просто новым знакомством, а чем-то гораздо большим – знаком надежды, слабым, но реальным сигналом, что возможна и другая жизнь. В Джулс она видит не спасительницу, а скорее попутчицу, человека, чьё присутствие само по себе задаёт иные вопросы, предлагает иные маршруты. Это знакомство медленно, но верно начинает менять угол восприятия Ру, заставляя её впервые за долгое время смотреть на себя и свой мир не с ненавистью и отчаянием, а с проблеском любопытства. Возникающая между ними связь, хрупкая и лишённая гарантий, становится для Ру тем якорем, который позволяет ей не утонуть окончательно, тем тихим голосом, напоминающим, что даже после множества падений можно найти в себе силы сделать новый, пусть и неуверенный, шаг вперёд, навстречу чему-то неизведанному и, возможно, по-настоящему живому.